МЭИС середины прошлого века
В 1957 году я поступил на первый курс факультета телефонно-телеграфной связи (ТТС) Московского электротехнического института связи (МЭИС). Сегодня трудно поверить, что в середине прошлого века МЭИС располагался в одном единственном здании, построенном в 1930-х годах по проекту, говорят, американского архитектора, воодушевленного социализмом. В плане оно представляло собой стилизованные «серп и молот», однако, находясь внутри него, это было трудно осознать: лестницы, повороты, отдельно стоящие машинный и физический корпуса, соединенные с главным зданием переходами, огромная аудитория «голубятня», которую первокурсники находили с большим трудом. Закутки, лестницы, таинственные маленькие аудитории, библиотека и читальный зал, лаборатории и даже военная кафедра – все было в одном доме-катакомбе. Курили везде, а многие преподаватели – и во время занятий, в буфетах продавали пиво.
Другой огромный дом (в плане – стилизованная «молния»), выходящий главным фасадом на Авиамоторную улицу, также принадлежал институту. В нем до 1959 г. было студенческое общежитие, но жили и преподаватели, потом они переселились в построенный рядом жилой дом…
***
Первое сентября мы встретили «в телятниках» – весь первый курс отправили на целину в Алтайский край убирать урожай пшеницы. «Телятники» – это вагоны для перевозки скота, в которых в два этажа были сооружены нары: половина вагона – для мальчиков, другая половина – для девочек… Так мы ехали целую неделю через всю страну … Всю эту «целину» я забыл полностью – только картинки: печь, топившаяся по черному, первый спутник в черном осеннем небе, игра – «горелки» местных жителей, «огуливающих» друг друга по спине солдатскими ремнями с пряжками. Но на целине я познакомился с однокурсниками и некоторыми преподавателями. Так что в Москву мы возвращались, хорошо зная друг друга – все были проверены в деле.
***
Только в середине октября начались наши занятия в институте. И вот – первая лекция в физическом корпусе… До сих пор перед глазами картина: у Надежды Николаевны Евграфовой в руках резиновый мячик, затем она опускает его в какую-то банку и вдруг с силой швыряет в стенку. Мяч разлетается вдребезги, и Надежда Николаевна спокойно рассказывает, что с ним произошло… Фокус получает рациональное объяснение. Потом наш преподаватель переключается на совершенно другие проблемы: формулы, графики, но всегда так предметно, так осязаемо… Это был первый урок инженерной физики.
***
Программа подготовки инженеров телефонно-телеграфной связи, по которой мы учились в 1957–1962 годы, сейчас может выглядеть, мягко говоря, удивительной. Теоретическая механика, сопромат, химия, мастерские… Лекции Г.В. Шулейкина по теоретической механике и сопромату оказались настолько впечатляющими, что и через тридцать лет, сидя на берегу Даугавы в Риге, я мысленно смог начертить эпюру прекрасного моста и понять, почему он не рушится. Вместе с математикой и физикой эти предметы стали хорошей базой – классическим образованием, давшим возможность выпускникам института работать даже в областях очень далеких от техники связи.
В мастерских мы учились напильником обтачивать болванки для молотков. Я тоже «наточил», инструктор-слесарь взял в руки «это», сказал: «Ну-с, молодой человек, берем мы с Вами Ваше изделие…» и посмотрел мне в глаза. Наши глаза встретились и, я думаю, непроизносимые слова совпали… Но все обошлось.
***
У нас были прекрасные преподаватели, забыть которых невозможно.
Высшую математику читал Семен Исаакович Зетель – «отец родной». Самые сложные вопросы в его рассказах приобретали характер приключений, шахматных задачек, которые было очень интересно решать. Иногда его заменял Эфроим Леонтьевич Блох, завораживающий строгостью, логикой, очень серьезным отношением к каждому вопросу (и ответу) программы. Но когда Семена Исааковича заменял Николай Михайлович Бескин, то огромная доска превращалась в блистательное художественное произведение: расположение формул, графиков, безупречная каллиграфия – все это было и полным конспектом лекции, и произведением графического искусства. Иногда получалось так, что мы слушали три интерпретации одной темы (как три спектакля в разных, но прекрасных театрах).
***
Лаборатория радиорелейных линий и систем связи
Незабываемый Степан Давыдович Купалян – его учебники по электротехнике и теории поля я храню до сих пор. Чудесно было его первое появление в аудитории: невысокий, полный человек ловко продвигался среди перебегающих с места на место студентов, легко поднялся на приступок у доски и заговорил. Его звонкий голос сразу перекрыл шум, как будто заиграл неведомый музыкальный инструмент – и действительно, это была музыка, которой мы наслаждались три семестра подряд. Отвлечься было невозможно, ведь мы слушали «партию Купаляна»! Всю электротехнику и теорию поля я знал с голоса Степана Давыдовича, да так, что легко сдавал экзамены (даже теорию поля), а потом, через десять лет сам стал читать лекции, невольно ему подражая.
Степан Давыдович жил в институтском доме на Авиамоторной улице, женат он не был, иногда на кафедру звонила его сестра – беспокоилась, почему задерживается. Он играл на скрипке, разводил цветы (в справочниках был специально отмечен «Тюльпан Купаляна» и еще «Лимон Купаляна»), состоял в Обществе голландско-советской дружбы, которое возглавлял чемпион мира по шахматам Михаил Ботвинник. Своими тюльпанами Степан Давыдович прославился даже в Голландии.
«Что Вы сейчас читаете?», – спросил меня как-то Степан Давыдович в самом начале моей преподавательской деятельности. «Конквиста, «Большой террор», – ответил я и осекся, – ведь Степан Давыдович спрашивал о курсе теории цепей, о ЧЕМ и КАК я рассказываю студентам (кстати, за чтение Конквиста тогда можно было получить года три тюрьмы). «Хорошо, – невозмутимо сказал Степан Давыдович и пригласил меня в Дом ученых посмотреть американский кинофильм конца 1940-х годов «Часы безнадежности» – замечательный фильм о том, как человек в одиночку противостоит банде.
Степан Давыдович как-то принес мне военную карту Силезии и показал, где он был во время войны. Он – ассистент в Институте связи – в 1941 году пошел на фронт, прошел всю войну – чинил электропроводку в танках. Под Курском в 1943 году он это делал прямо на поле боя. Он мне говорил, что такого количества погибших людей и горевших танков только на подходе к месту столкновения, невозможно себе представить…
В 1986 году Степан Давыдович пришел читать лекцию на первый курс. Свежеиспеченные студенты, видимо, еще не осознавшие, что уже прошло беспечное школьное детство, вели себя не совсем адекватно: крик, свист, грохот – короче, ему не дали слова. И он ушел. Навсегда…
«Кто же еще, как не Вы», – сказал мне заведующий кафедрой ТЛЭЦ, – и я пошел на вторую лекцию вместо Степана Давыдовича. А он, сжавшийся, как затравленная птица, сидел в комнате для преподавателей… Но не на тех напали. Голос у меня был сильный – такой хриплый баритон. Зайдя в аудиторию, я провозгласил: «Запишите! Мы обидели Степана Давыдовича». Отличницы записали. Безумцы не успели, но затихли, только один студент в середине аудитории дергался и что-то выкрикивал. Я быстро подошел к нему и шепотом, но резко пресек его… Поток был укрощен, но Степан Давыдович лекций больше не читал. Иногда только приходил на кафедру, молча сидел в кресле.
Я расспрашивал его про лимон, про тюльпаны, выведением которых он прославился, но Степан Давыдович рассказывал о них нехотя – он потерял интерес…
Умер Степан Давыдович осенью 1988 года внезапно, на улице.
***
Электропитание в институте преподавал Валентин Евгеньевич Китаев. Огромного роста (чемпион мира по волейболу в 1939 году), он говорил медленно, без бумажек, на прекрасном русском языке, и рисовал на доске ужасающе сложные схемы расположения обмоток электрических машин. Я их никогда не срисовывал – бесполезно. Лекции он читал примерно так: «Если вторичную обмотку тран… (неожиданно наступал перерыв»). И после перерыва: «…сформатора замкнуть…» и т.д. Когда он рассказывал, все было совершенно ясно, но потом… ни в одном предмете я не чувствовал себя столь беспомощным.
Перед экзаменом Валентин Евгеньевич предупредил: «Двойки ставлю только тем, кто не ответит на вопросы: зачем трансформатору труба и какой ток будет в первичной обмотке трансформатора, если во вторичной он увеличится в два раза? Остальным отметки положительные». Труба у трансформатора меня так впечатлила, что я запомнил только ответ на вопрос о ней. И надо же мне было с перепугу ответить на второй вопрос совсем неправильно. «Мы же договорились!» – воскликнул Валентин Евгеньевич. Я пожал плечами – запоминается, как правило, чушь. А он вздохнул и поставил тройку, кажется, единственную в моей зачетной книжке.
Накануне защиты диссертации в 1968 году мы случайно встретились в коридоре Министерства связи (я «развозил» авторефераты). Валентин Евгеньевич спросил: «Вы защищаетесь? Я член ученого совета. Если при тайном голосовании все голоса будут «против» и только один – «за», то это мой». Результаты тайного голосования тогда оказались такими: восемнадцать голосов «за» и один – «против». Этот один голос «против» ускорил утверждение защиты в ВАКе месяца на три, так как был свидетельством дискуссии: когда все голоса оказывались «за», проводилась тщательная проверка «на заорганизованность».
Помню и его отца – Евгения Васильевича Китаева, он был заведующим кафедрой телефонии и славился своей либеральностью: никогда не ставил двоек. «Деточка, – говорил он какому-нибудь балбесу, – Вы ведь совершенно ничего не знаете, я вынужден поставить Вам тройку».
***
Курс «Электронные приборы» – «лампочки» читал И.В. Кушманов. Он, рассказывая про роль нити накаливания в электронной лампе, нарисовал схему, помолчал и вдруг громко провозгласил: «Наступил накал!» Это вызвало у меня неудержимый смех (а как засмеешься на занятии?) – я просто лег лицом на парту и дергался. Лектор, конечно, это заметил и впоследствии ко мне относился настороженно.
***
Юрий Гаспарович Мамиконов в те годы работал на кафедре «Химия и электроматериалы». И сейчас перед глазами трогательная картина: на экзамене по «тряпкам», как студенты называли этот предмет, перед Юрием Гаспаровичем сидит Мила Зиновьева и горько плачет – она не смогла запомнить и перечислить сорта гетинакса и еще каких-то изоляторов. Напротив сидит тоже чуть не плачущий Юрий Гаспарович и не решается поставить двойку. Так и не поставил.
Он всегда очень волновался – и когда говорил, и когда слушал. Его доброжелательность, готовность помочь, объяснить не имела границ.
***
Зимой 1960 года наш курс отправили в Ленинград, на производственную практику. Целый месяц мы жили в общежитии Ленинградского института связи на Васильевском острове, ездили на телефонный завод «Красная заря» закручивать какие-то винты и пересыпать трансформаторные пластины тальком. По городу нагулялись вдоволь. Зима тогда была холодная, с ветром. С Васильевского острова в центр города я ходил по Неве, по льду; набережные, проспекты, улицы, дворы, мосты – все я обошел по несколько раз, просто смотрел, не сверяясь с путеводителями (хорошо, что накануне летом уже был в Питере – не потерялся). Ночной город, полное одиночество, никакие прохожие с разговорами не приставали (не то, что в Москве), а однажды на моем ночном пути оказалась открытой палатка, из окошка которой мне выдали кружку подогретого пива… Производственная практика удалась.
***
Местами сосредоточения студентов были «филодром», спортивный зал, клуб и библиотека – соответственно там они и собирались по интересам, независимо от факультета и курса. Поэтому почти все были знакомы, правда, и студентов во всем институте тогда было немного – около 1500 человек.
Конечно, «филодром» был не только местом свиданий, тусовок и гуляний прогульщиков. Вдоль окон стояли столы, за которыми читали, чертили, считали студенты всех курсов и факультетов. В читальном зале мест не хватало, а заниматься дома при тогдашних жилищных условиях для многих было немыслимо.
На «филодроме» устраивались выставки живописи и рисунков студентов, иногда – выставки репродукций работ европейских художников XIX–XX веков. Вот уж дискуссии были, споры, смех, просветительская деятельность лидеров.
Одно время в институте устраивали шахматные баталии. На «филодроме» расставляли столы, и студенты, сотрудники, преподаватели во главе с гроссмейстером Л.И. Лошинским и мастером Шумилиным проводили турниры, сеансы одновременной игры, партии «вслепую», «на бесконечном поле». Все знали друг друга. Лев Ильич – знаменитый международный гроссмейстер-проблемист преподавал в МЭИСе математику. В.М. Малютин рассказывал, что на семинаре в его группе два студента «втихаря» играли в шахматы, Лев Ильич это видел, но терпел, и только когда один из них сделал глупый ход, возмутился: «Вон из аудитории!».
Н.П. Шумилин – преподаватель кафедры Измерений в технике связи – составлял в Учебном отделе расписания занятий каждой группы всех пяти курсов всех дневных факультетов, представляющие собой «грандиозные пасьянсы» на пяти мелко разграфленных ватманских листах. И это все при ограниченном количестве аудиторий, требовании чередовать тип занятий, организовывать рабочий день преподавателей (без «окон») и т.д.
В спортзале автор этих строк занимался тяжелой атлетикой, был записан в секцию наилегчайшего веса. Однако ходить на карачках с гирями – не понравилось, и я записался в секцию фехтования. Но и тут надо было ходить в маске, в ватной броне, тоже на полусогнутых ногах и держать в руках какую-то длинную железку – душно, противно и… я ушел в секцию легкой атлетики. Однажды я висел на турнике вниз головой (что называется, занимался), на балконе спортзала стояли «интеллектуалы» – Илья Сафонов, Владимир Малютин (Кит), Владимир Титов – и подбадривали меня. Не могу вспомнить, почему, как, но я задумался, отпустил руки и камнем упал на маты. Разъяренный и испуганный инструктор Диннерштейн под хохот галерки потребовал, чтобы я никогда в жизни не появлялся в спортзале. Я и не появлялся.
Много времени мы проводили в клубе. А там репетировал хор института, в котором, конечно, пел Илья Сафонов – единственный мужчина, согласившийся с такой общественной нагрузкой. Стоя в центре всей массы хористок, мотая головой (слева направо и обратно) и с неописуемой иронией поглядывая на сидящего в первом ряду Костю Бахолдина, он распевал: «Комсомольцы, комсомольцы, добровольцы…», и Бахолдин («лучший тромбон Европы», – говорили знатоки) одобрительно кивал ему головой. Потом был общеинститутский концерт: пел хор, Костя сидел за роялем, Илья – в центре хористок. Гремела песня, кажется, «Расцветали яблони и груши…». Илья идиотически мотал головой, а в паузах между куплетами Костя «запузыривал» импровизации в стиле полузапрещенных в те времена Дюка Эллингтона и Дейва Брубека, многозначительно поглядывая в зал, где в первом ряду теперь сидел Кит – эксперт этого паноптикума.
* * *
Вдруг в институте появился Юра Звороно – мой школьный друг. Оказывается, он «вылетел» из Полиграфического института за игру в карты (после занятий в аудитории с тремя друзьями расписывал «пульку», а когда его вызвали к декану и потребовали написать «покаяние», он, зная, что декан – преферансист, предложил и ему к ним присоединиться).
С приходом Юры в институте начались беспорядки. Декан нового факультета АТЭ А.И. Юдин и его заместитель И.Н. Добротворский были слишком авторитарными. Так вот Юра и его товарищ – Балан организовали студенческий бунт с митингами, собраниями – студенты требовали сменить руководство факультета (в то время студенты были не то, что бесправны, но даже не подозревали о существовании каких-либо прав, кроме возможности дважды пересдавать экзамен – все решали деканы и назначенные комитеты, комиссии). Помню общее собрание студентов, президиум, в котором заправляли Звороно и Балан, безжалостные речи о «злокозненности» Юдина и Добротворского. В итоге ректор В.А. Надеждин был вынужден сместить и декана и его заместителя.
Юра был очень талантливым человеком, свободно владел немецким и английским языками, позже выучил японский. Круг его интересов был неправдоподобно широк, образован – энциклопедически, а институт Юра вообще окончил играючи. Последним его фокусом было заявление о том, что дипломную работу он желает защищать на немецком языке. По Уставу вуза запретить это было нельзя. Но как разрешить и кто будет слушать дипломника, кто будет переводчиком?! Оторопь администрации была полная, но пришлось вызвать преподавателя с кафедры иностранных языков и выслушивать речи на двух языках.
* * *
Какие только истории не случались со студентами.
Напившиеся ребята ночью «угнали» асфальтовый каток – поехали покататься, скатились в кювет… Устроили «угон с погоней» со скоростью 0,5 км в час…
В день выплаты стипендии (в 1961 г. деньги выдали новыми трехрублевыми купюрами) несколько будущих специалистов по фототелеграфным аппаратам сложили все деньги в станочек для фотобумаги и пошли в близлежащее кафе «Синичка» (тогда в «Синичке» были еще официанты). И вот, напившись пива и закусив, они попросили счет, достали эту фотомашинку и стали поворачивать заводную ручку. В поддон выползали новенькие «трешки» …официант прохрипел: «Щас, ребята» и скрылся. В считанные минуты кафе было оцеплено милицией, «фальшивомонетчиков» повязали… Всем влепили по выговору «по комсомольской линии».
* * *
Студентов постоянно гоняли на работы: «целина», «картошка», «ДНД», мы строили «вторую очередь МКАД» (первую, однополосную, построили еще в 1941 г.), в 1958 г. мы разгребали песок и мусор на второй – трех- или четырехполосной. Сейчас ничего и не узнать – даже на фотографиях не определишь место, так все изменилось – это МКАД. Трудились на стадионе в Лужниках – перед его сдачей в эксплуатацию – тоже мусор, песок…
* * *
Стипендии у нас были небольшие, давали их тем, кто сдал сессию без троек, а если была одна тройка, то получали ее те, у кого было меньше всего денег на человека в семье. Некоторые мои однокурсники подрабатывали, где придется – сторожами, грузчиками на товарных станциях железной дороги и т.д. Но самым надежным, хотя и совершенно не прибыльным, было сотрудничество в научно-исследовательском отделе МЭИС или на кафедрах.
По предложению Николая Петровича Маркина на кафедре телефонии я занялся «исследованием схем проб на ферритах с прямоугольной петлей гистерезиса». Как золотошвейка сам наматывал на эти колечки обмотки, считая нужное число витков, делал доклады на студенческих научно-технических конференциях. Учиться стало совсем легко – исчезла опаска перед неизвестной аппаратурой
* * *
Осенью 1961 г. пятикурсников «распределяли» на работу. Выпускников институтов принимать на работу без официального направления нигде не имели права. Институт связи – ведомственный, он принадлежал Министерству связи, и все, поступившие на первый курс, сразу оказывались у него в какой-то феодальной зависимости. Никого не отпускали «на сторону» – только военные и госбезопасность беспрепятственно «изымали» себе молодых специалистов. Меня оставили в научно-исследовательском отделе МЭИС, в лаборатории магнитной записи, так что весь пятый курс я «стажировался» в НИО МЭИС.
Научным руководителем лаборатории магнитной записи был Исаак Евсеевич Горон. «Наш маленький Горон», – говорилось о нем в каких-то стишках. Он, действительно, был очень маленького роста, но когда сидел за своим огромным письменным столом, выглядел фундаментально. Говорил очень тихим голосом, лапидарно. Связи у него были обширные – в любых трудных ситуациях он снимал телефонную трубку и звонил кому-то – на завод, в НИИ, министерство, говорил скороговоркой слово «Горон» и договаривался о содействии.
В 1936 году Исаак Евсеевич радиофицировал круглый зал в доме Союзов (Дом благородного собрания) перед процессом над Зиновьевым и Каменевым. Радиофикация заключалась в установке микрофонов перед прокурором и жертвами этого политического процесса, который транслировался по радио на всю страну. Исаак Евсеевич рассказал мне, что накануне процесса проводил «репетицию» (последние регулировки) и когда уже уходил поздним вечером, на лестнице столкнулся с «фигурантами» – Зиновьевым и Каменевым, которых под конвоем приводили тоже на «репетицию».
В 1962 году Исаак Евсеевич Горон предложил мне пойти в Кремль «на экскурсию» в только что построенный Кремлевский дворец съездов на специальную демонстрацию новых акустических технологий. Для начала экскурсантам сообщили, что во дворце ничего не рухнет, даже если все шесть тысяч человек одновременно «встанут в едином порыве» – это проверялось накануне: шесть тысяч солдат испытывали прочность перекрытий в различных режимах.
Потом, когда мы расселись в огромном зале, нам показали некоторые акустические эффекты. В полной тишине вдруг раздавались овации, выкрики, очень натурально по своей нестройности этот огромный объем «пел» Интернационал. Голос от трибуны проникал во все закоулки. Меня особенно удивила специально продемонстрированная процедура акустической изоляции человека, пытавшегося что-то выкрикнуть с места (эксперт кричал в полный голос – это было видно, но не слышно…).
На Красной площади я однажды был свидетелем «акустическо-политического» безумия. Поздней ночью я шел домой на Волхонку и на абсолютно безлюдной Красной площади, ярко освещенной прожекторами, услышал, как «бушует первомайская демонстрация»: в разных ее местах гремела музыка, выкрикивались здравицы, лозунги, пели песни – была полная иллюзия «всенародного ликования»… Это была репетиция звукооператоров.
* * *
В лаборатории магнитной записи я оказался в группе феррографии, которой руководил Михаил Георгиевич Арутюнов. Это был блестящий инженер, находивший такие неожиданные решения различных проблем, что иногда казался мне магом. Например, когда я не мог «прочитать» магнитной головкой феррографический штрих-единицу, Михаил Георгиевич развернул огромный стенд на 90 градусов, приговаривая: «Магнитное поле Земли мешает», и действительно, сигнал пошел. Он играл в шахматы «вслепую», иногда предлагая сыграть сеанс одновременной игры или в объемные шахматы.
Считывающее устройство, которое я исследовал для дипломного проекта, было, в сущности, «протосканером»: изображение читалось поэлементно блоком маленьких магнитных головок, а не репродуцировалось, как картинка. Да и электроника была тоже «прото»: полуметровые «линейки» с транзисторами и крохотными ферритовыми колечками с несколькими «обмотками», с которыми я уже был знаком.
Дипломную работу «Магнитное считывание феррографических отпечатков» ректор В.А. Надеждин разрешил мне напечатать на пишущей машинке (редкий случай!). Дело в том, что наиболее самостоятельной частью большинства дипломных работ была собственно рукопись – хотя и списал (но ведь сам) «выпускник» своей рукой. А авторство машинописи вообще установить было невозможно. Но мне разрешили: работа должна была остаться в лаборатории «ввиду ее актуальности для научно-исследовательских работ, оригинальности» и т.п.
Во время защиты (в июне 1962 года) раздался изумленный голос профессора Коптева (зав. кафедрой линий связи): «А зачем все это нужно!». Обычно ведь проектировали линии связи (с расчетом необходимого числа столбов), усилители (на лампах)… Мой дипломный труд выглядел безупречно проделанным фокусом – разве можно было тогда представить себе, какова будет компьютерная революция. Но все обошлось – руководитель дипломного проекта М.Г. Арутюнов убедил комиссию в «небесполезности и небезинтересности» представленной работы и в том, что такую работу еще никто не выполнял (мне же, видимо, чтобы я не загордился, конфиденциально добавил: «не потому, что никто не мог, а потому, что никому не нужно»).
* * *
В 1964 году Исаак Евсеевич Горон позвал меня в аспирантуру при его кафедре. Обязательный вступительный экзамен по истории КПСС я должен был сдавать 15 октября 1964 года, но экзаменатор Н.И. Юшкевич сильно задержался в райкоме партии, пришел растерянный (свергли Н.С. Хрущева) и сразу сказал: «Экзамен принят» – ведь вся история, какую мы должны были сдавать, становилась неправильной, а новую еще не написали.
* * *
В конце 1980-х годов первые курсы института перевели в здание на ул. Народного Ополчения, на старой территории воздвигались современные корпуса – началась новая эпоха, а вскоре и МЭИС переименовали в МТУСИ…
* * *
Севрюгин Владимир Алексеевич, бывший студент факультета телефонно-телеграфной связи МЭИС, аспирант кафедры радиовещания и акустики, старший преподаватель, в 1968-1993 годы доцент кафедры «Теория линейных электрических цепей» МЭИС
Leave a reply